Питерские власти на минувшей неделе сообщили, что окончательное решение о строительстве общественно-делового района «Охта-центр» будет принято после того, как проект пройдет серьезную государственную экспертизу.

То, что происходит в Северной столице, в известной степени показательно для всей России: с одной стороны — защитники так называемого исторического облика города, с другой — сторонники права города на развитие, ведь Рим, Париж, Лондон, по их словам, все это уже проходили.

Корреспондент НТВ Владимир Чернышёв, чтобы выслушать точки зрения, совершил путешествие во времени и пространстве.

Начальник управления с петровской решительностью комментирует стройку на берегу Невы. Пока в котловане работают археологи, под развалинами давно закрытого завода обнаружили остатки шведской крепости Ниеншанц. Теперь строители «Охта-центра», шутя, оправдываться: крепость не они разрушили, а основатель города.

Пётр Лучин, начальник Управления координации ОАО «Охта»: «Ниеншанц разрушил мой тезка Пётр. Что ж нам — восстанавливать памятник, разрушенный нашим предком?»

Если бы не стройплощадка, остатки крепости, с захвата которой и началось петровское освоение земель будущего города, никто бы и не увидел. Теперь найденные детали прошлого будут выставлены в археологическом музее у основания небоскреба. Будущие офисы «Газпрома» и других компаний будут приносить городу доход и содержать дворцы веков минувших.

Владимир Гронский, заместитель гендиректора «Охта-центра»: «Мы, я убежден в этом абсолютно, не можем продолжать жить в XXI веке на уровне карниза Зимнего дворца. Это просто невозможно. И кто бы ни старался это сделать, это все равно произойдет. Потому что в противном случае в центре надо пустить кареты, отменить городской транспорт и автомобили, отказаться от мобильных телефонов и посылать курьеров с записками и так далее. Движения назад нет».

У противников проекта — иной взгляд, для них размер имеет значение — 400 метров для низкорослого Петербурга, по их мнению, перебор.

Михаил Мильчик, историк архитектуры: «Я не против строительства делового культурно-развлекательного центра в устье реки Охты, но я решительный противник ее вертикальной части, то есть строительства небоскреба в 400 метров высотой».

Владимир Гронский, заместитель гендиректора «Охта-центра»: «Говорят: кукурузина. Во-первых, ничего плохого в кукурузине не вижу, потому что я считаю, что початок — это идеальное творение природы. А, во-вторых, это на кукурузину мало похоже. Это похоже, скорее, на пламя, устремленное ввысь».

Дмитрий Шагин, художник: «Я считаю, что напротив храма Растрелли, этой удивительной доминанты в городе, потрясающего места, появится чертов палец, дьявольский палец с ногтем на конце. Жуткий совершенно».

На улице Марата в историческом центре Питера «Митьки» готовят свой ответ небоскребу.

Дмитрий Шагин, художник: «Памятник матросу Кошке в виде разводного моста, то есть тоже метров, наверное, 300. Ну, опять же, не здесь, а где-нибудь на выселках».

Но даже противники проекта не спорят: место под названием Охта к центру Петербурга отношения не имеет. Редкий турист добредет до таких достопримечательностей, что соседствуют с новой стройплощадкой. Образцы советского кубизма и хрущёвский пятиэтажный конструктивизм не упоминаются в путеводителях.

Чтобы попасть из блистательного Санкт-Петербурга в советский Ленинград, нужно только мост перейти. Рядом со стройплощадкой — образцы советской архитектуры: унылые квадраты пятиэтажек совсем не напоминают о балах и вереницах карет.

Один взгляд вдоль Невы — высотные доминанты Северной столицы уже давно не только Адмиралтейская игла и шпиль Петропавловки. Коренные охтинцы видят отсюда и более поздние украшения города, которые глаз часто не хочет замечать.

Марат живет в Охте с детства, и с тех пор бывшая площадь Брежнева Красногвардейского района совсем не изменилась. Ни внешне, ни по духу.

Марат Козлов, руководитель организации «Правый берег»: «Многие магазины, которые здесь открывались, через полгода закрывались. Потому что никакой жизни здесь нет, не говоря уже о социальной жизни».

Валентина Матвиенко, губернатор Санкт-Петербурга: «Это та инфраструктура, которой не хватает жителям Красногвардейского района, которые устали жить в этой серости, где-то на обочине блистательного Петербурга. Им тоже хочется, чтобы в их квартал, в их район пришли современные объекты, пришла современная архитектура. И поэтому наибольшее количество поддерживающих этот проект, конечно же, — в Красногвардейском районе. Они на себе знают, что такое жить в таком депрессивном районе».

Губернатор Матвиенко считает: один небоскреб решит проблемы большой окраины.

Валентина Матвиенко: «Это изменение инженерной инфраструктуры, это изменение дорожной инфраструктуры, транспортной инфраструктуры, это мощный толчок развития этого района. Это огромные инвестиции в экономику города, это рабочие места для строителей, для проектировщиков, для производителей строительных материалов, это новые рабочие места для молодежи».

После 1917 года в бывшей столице империи не было построено ни одного заметного и знаменитого здания. И первая же масштабная стройка вызывает споры. Несмотря на то, что власти уверяют, что с туристических точек центра города башню не разглядеть, противники проекта опасаются за открыточные виды Петербурга.

Пётр Забирохин, активист движения «Живой город»: «Она будет видна со всех набережных. Со стрелки Васильевского острова, с Университетской набережной, с набережной лейтенанта Шмидта, с набережной Макарова, с Петровской набережной, с бастионов Петропавловской крепости».

Александр Невзоров, журналист: «С чего все начиналось. Кто-то выкопал землянку, был в ней зачат, провел в ней детство, а потом вид на его землянку загородили избушками. В этой избушке кто-то парился с дворовыми девками — и тоже масса воспоминаний. А потом эту избушку загородили каменным домиком. А потом этот каменный домик загородили, не дай бог, какой-нибудь Петропавловской крепостью. Посмотрите, сколько переживаний. От Выборга до Петербурга стояли бы те, чьи чувства были оскорблены какими-то новациями в градостроении».

Лев Карлин, ректор Российского государственного гидрометеорологического университета: «Если мы всегда будем прислушиваться к мнению большинства, мы вообще ничего не сделаем. Потому что любые передовые идеи, они все генерировались только меньшинством. И потом, когда меньшинство это выдумает, оно овладевает массами. А поначалу любая новая идея встречается в штыки».

Известные петербуржцы — сторонники проекта даже предсказывают будущее безбашенной местности.

Александр Невзоров: «Ну, победят противники „Охта-центра». Ну, будет там дальше стоять ржавый трактор, лежать три алкоголика. И кто-нибудь по большим праздникам будет, может быть, мочиться на телеграфный столб, если до него дойдет».

Владимир Бортко, режиссер: «Он, я думаю, необходим. Не только потому, что это кажется красивым и хорошим фоном для существующего города, но еще, кроме всего прочего, это… Понимаете, мне надоело ездить по плохим улицам, мне надоело смотреть на полчища крыс! Город должен жить».

Город-музей или город живой? Можно ли пятимиллионный мегаполис законсервировать, словно маленькую туристическую Венецию?

Александр Невзоров: «Любой город как живое существо, конечно, перетопчет всякую оппозицию, не потому что он ее не любит, а просто потому, что ему необходимо жить и расти. Только мертвые города перестают воздвигать «Охта-центры“ и Эйфелевы башни».

Петербургские высотки — вообще сплошная история скандалов. В XIX веке строительство высокого Исаакиевского собора вызывало проклятия в адрес архитектора Монферана.

В начале XX века Петербург потрясло известие: компания «Зингер» напротив Казанского собора на Невском проспекте хочет возвести первый в империи небоскреб в стиле модерн. Общественность возмутилась. Но дома можно было строить на уровне крыши Зимнего дворца, и проект укоротили, однако авторы нашли выход — надстроили стеклянную башню. Общественность снова возмутилась, и только личное вмешательство Николая II решило дело. С тех пор дом «Зингера» — достопримечательность Петрограда, Ленинграда и Санкт-Петербурга.

Новый высотный проект спустя сто лет снова в центре споров. Но большое всегда видится на расстоянии — пространства или времени.